В жизни Гагика Багишевича Амиряна удивительным образом соединяются несколько призваний — ученого, педагога, общественного деятеля и литератора. Уроженец Ванадзора, он родился в 1961 году и посвятил большую часть своей жизни служению природе и культуре.
По профессии Гагик Амирян — лесовод. Он окончил Воронежский лесотехнический институт, а позднее прошёл профессиональную переподготовку в учебном лесном центре в Оссиахе (Австрия). Более сорока лет его деятельность связана с лесным хозяйством. За годы работы им создано свыше тысячи гектаров лесов — весомый вклад в сохранение и приумножение природного богатства Армении.
Амирян — автор семи научных трудов и активный участник международных научных симпозиумов. На протяжении семнадцати лет он преподавал лесные дисциплины в Аграрном университете, передавая свои знания и опыт новым поколениям специалистов. За вклад в дело охраны природы Армении он был награждён золотой медалью.
Общественная и культурная деятельность занимает в жизни автора не менее важное место. Гагик Амирян является руководителем Ванадзорского отделения общественной организации «Друзья России». Он в 2020-2021 гг. выступал автором и ведущим проекта Российского центра науки и культуры «Наследие» — цикла видеосюжетов, посвящённых четырёхвековой истории российско-армянских культурных связей. За активную работу по укреплению этих связей и культурно-просветительскую деятельность он был отмечен почётной грамотой Генерального консула Российской Федерации в Гюмри.
Широта интересов Гагика Амиряна проявляется и в его исследовательской работе в области литературы. Он занимается изучением русской классической словесности, является автором видеолекций о поэтике Антона Чехова, творчестве Александра Блока и наследии поэтов Серебряного века.
Не случайно поэтому художественная проза автора обращена прежде всего к теме памяти, исторического опыта и духовных связей между людьми и народами. Эти черты отчётливо проявляются в двух его рассказах — «В Карс» и «Нетронутая легенда», предлагаемых вниманию читателей.
Рассказ
«В Карс» — небольшая, почти камерная история, основанная на разговоре и воспоминании. В центре ее — трагическая память поколения, пережившего катастрофу 1915 года и навсегда лишившегося родного дома. Простая, на первый взгляд, бытовая ситуация — приглашение в ресторан с символическим названием — оборачивается драмой несбывшегося возвращения. В этом коротком эпизоде писателю удается передать глубокое чувство исторической утраты и ту тихую, но неугасимую боль, которая живет в памяти людей и спустя десятилетия.
Иной по настроению, но близкий по внутренней теме рассказ
«Нетронутая легенда». Здесь действие переносится в современную Европу, однако повествование вновь выводит читателя к событиям прошлого — к трагическим страницам истории, к судьбам людей, оказавшихся в изгнании. Через историю одной старинной бутылки армянского коньяка, сохранившейся как семейная реликвия, автор говорит о памяти, дружбе и братстве, возникшем на войне и пережившем годы, страны и поколения. Символика «нетронутой легенды» становится образом бережного отношения к истории — той, которую нельзя забывать и нельзя бездумно «распечатывать».
Обе истории объединяет характерная для Амиряна интонация — спокойная, почти разговорная, но при этом наполненная глубоким смыслом. Его проза избегает громких деклараций: драматизм рождается из человеческих чувств, из тонко переданной атмосферы воспоминания. В центре внимания автора — память как нравственная категория, связывающая прошлое и настоящее.
Именно поэтому рассказы Гагика Амиряна читаются не только как литературные зарисовки, но и как размышление о судьбах людей и народов, о том, как историческая трагедия продолжает жить в человеческой душе, превращаясь в личную, глубоко пережитую память.
В КАРС
С прозаиком Вальтером Торосяном мы были знакомы. Бывало, засиживались допоздна и подолгу разговаривали за рюмкой крепкого. Он много говорил об оставленном Карсе. О том, как его родители бежали из Карса во время геноцида 1915 года.
Однажды он рассказал мне такую историю.
В ту пору, когда он работал редактором районной газеты «Гугарк» в Кировакане, в живописном уголке Ванадзорского ущелья, среди покрытых лесом гор, открылся прекрасный ресторан под названием «Карс». Архитектура в стиле средневекового замка, сочетание бетона и высоких стёкол, изумительная армянская кухня, оригинальная рецептура и отменный винный погреб — всё это привлекало гостей самого высокого уровня. Побывать в «Карсе» считалось чем-то из ряда вон выходящим.
И вот однажды Вальтера пригласили в «Карс».
Поздно вечером, придя домой, он, как бы извиняясь перед отцом за то, что имел смелость быть нетрезвым, в своё оправдание сказал, что был в «Карсе».
— Обещаю, отец, мы будем в «Карсе». Мы вместе поедем туда. На днях, — сказал Вальтер и пошёл спать, оставив старика в задумчивости.
В последующие дни Вальтер выходил рано и домой приходил поздно. В очередной раз, придя опять же поздно, он застал отца не спящим. Обычно отец не засиживался и рано ложился спать, но на этот раз ждал сына.
— Ну, когда же поедем? — спросил он Вальтера.
— Куда, отец? — удивился Вальтер.
— Как куда? В Карс, — настойчиво сказал отец и тихо, задумчиво продолжил: — Приготовился я, жду. Думаю… Как там? Дом наш в Карсе. Огород… Кто сейчас там живёт? Вот бы по мосту пройтись…
И, придвинувшись ближе, спросил ещё тише, будто боялся, что кто-то услышит:
— А пустят? Как поедем?
Вальтер сразу осёкся.
— Отец, ты что подумал? Через границу? Да ты чего? Не в город Карс, а в ресторан «Карс», — ответил Вальтер, улыбнувшись наивности отца.
Первые секунды отец не понял сына и молча смотрел на него, пытаясь вникнуть в сказанное.
— В ресторан? Какой ресторан? — глухо спросил он.
И вдруг, осознав, что к чему, старик сразу осунулся, сгорбился ещё сильнее.
— Эх, сынок… сынок… — хрипло произнёс он.
И Вальтер понял, что отец не хотел в ресторан, пусть и самый знаменитый. Он хотел вернуться в свой дом, пройти по мосту, зайти в огород, выпить воды, весело журчащей и орошающей зелёные побеги, ступить босыми ногами на каменистую землю…
Вот история, которую однажды рассказал мне Вальтер Торосян. Тогда я предложил ему написать рассказ. Даже заглавие придумал — «В Карс» или «Поездка в Карс».
Не написал…
…Порой мне кажется, что у каждого человека в жизни хотя бы раз наступает такое время, когда впереди только прошлое, а будущее и настоящее уже позади. Когда все песни спеты, а в душе звучит только одна — когда-то тобой не спетая, и никто, кроме тебя, эту песню не слышит.
И когда я думаю об этом, вспоминаю эту историю, и мне представляется сгорбленный старик, на которого рухнула невозвращённая, незабытая, болезненная память. Свет внезапно вспыхнувшей памяти, не потухший ни под пеплом растоптанного родительского очага, ни под тяжестью прожитых лет.
НЕТРОНУТАЯ ЛЕГЕНДА
Январский Париж встретил меня промозглой сыростью и небом, затянутым серым одеялом. В аэропорту меня ждал, русский по происхождению, Жан Царов — представитель французского Национального управления лесов, типичный парижанин. С шарфом, обвязанным вокруг шеи, и тёплой улыбкой он держал большой лист с надписью «Gagik».
Устроившись в отеле, в первый день командировки, за ужином мы приступили к обсуждению наших задач. За несколько дней успели подружиться.
Жан жил в тихом юго-западном пригороде Парижа — в Мёдоне, на южном берегу Сены. Его жизнь была тесно связана с русской эмиграцией. Жан был потомком тех, кто покинул родину после революции.
Его дед, Кирилл Царев, офицер, прошедший через горнило Кавказского фронта в годы Первой мировой войны, сражался с турками, а затем в рядах Белой гвардии познал горечь поражения и вынужденного изгнания. Его путь из Крыма лежал через Турцию, Болгарию и Сербию и, наконец, во Францию, где осела целая волна русских офицеров, потерявших всё, кроме чести и воспоминаний.
Отец Жана был женат на француженке, но родители рано ушли из жизни, и именно дед стал для него всем — и отцом, и наставником. Он передал внуку не только фамильные истории, но и русский язык, который звучал в их доме как живая нить, связывающая с утраченным прошлым.
Жан в советское время много раз бывал в России, неоднократно посещал Воронеж, откуда был родом его дед. Оказалось, что бывал он и в Армении.
— Почему не Царев, а Царов? — спросил я Жана.
— Французы записали с ошибкой. Так и прижилось. Главное, что по-русски, на «ов», — улыбаясь, ответил он.
Командировочные дни заканчивались, время летело быстро. Когда до отъезда оставалось два дня, Жан пригласил меня к себе домой.
Он провёл меня в гостиную, поразившую своими размерами и роскошью. Казалось, всё вокруг сошло со страниц романа о петербургском высшем свете XIX века. Это было не просто ощущение, а почти осязаемое присутствие — словно я шагнул сквозь невидимую завесу времени и пространства.
Мебель отличалась исключительной элегантностью. В углу, словно молчаливый страж, стоял старинный сундук. «С петровских времён», — пронеслось у меня в голове.
Стены дома были украшены картинами русских пейзажей: берёзовые рощи с их серебристой корой, бескрайние поля до самого горизонта, тихие деревенские церкви с золотыми куполами, сияющими в лучах закатного солнца. Каждый мазок кисти, казалось, передавал не только красоту природы, но и глубокие чувства русского человека.
На стене висела большая фотография величавого, двуглавого, снежного Арарата.
— Бывал и в Ереване, — сказал Жан, заметив мой интерес к картине. — Арарат там — это что-то величественное, просто потрясает.
Но самым поразительным предметом был самовар. Он стоял на видном месте — блестящий, с изящными изгибами и резными узорами. В его медном боку отражался свет, и казалось, что он не просто предмет быта, а живое существо, хранящее тепло и боль ушедших поколений.
— Дед купил его здесь, у русских эмигрантов, — сказал Жан с лёгкой грустью.
За окном уже медленно спускались сумерки, окрашивая небо в нежные оттенки розового и фиолетового.
— Мальчики, за стол! — пригласила нас Натали, жена Жана, накрывшая стол французскими яствами.
— А пить мы будем старый армянский коньяк, — сказал Жан, когда мы сели за стол.
Но, к моему удивлению, никакого армянского коньяка на столе не оказалось. Вместо него стояла бутылка водки «Smirnoff».
— На войне дед служил со своим другом Миграном Теряном, тоже офицером, — продолжил Жан. — Оба были в одном полку. Дошли до Вана и видели все ужасы Геноцида армян 1915 года. Он рассказывал, что видел горы трупов, реки крови, обезумевших от горя матерей. Это было такое страшное зрелище, что дед потом долго не мог говорить об этом. Он видел, как человечность может исчезнуть без следа, как зло может поглотить всё. Мигран, армянин, потерял там всю свою семью. Дед всегда говорил, что Мигран спас ему жизнь в одном из боёв. После этого они стали как братья.
После прихода большевиков к власти в России, в Армении фронт развалился, дед Жана вернулся на родину и примкнул к белому движению, офицером служил у Врангеля. После поражения бежал в эмиграцию и привез во Францию, подаренные своим другом Миграном, две бутылки армянского коньяка.
Жан подошёл к старинному сундуку, открыл его и достал кожаную папку.
— Это дедовы бумаги, — сказал он.
Внутри лежали пожелтевшие письма, фотографии, газетные вырезки. Он достал одну фотографию. На ней были изображены два молодых офицера в форме. Один — Кирилл Царев, дед Жана, другой — Мигран Терян. Строгие, в форме и фуражках царской армии, они стояли плечом к плечу. За их спинами виднелись горы.
— Дед пытался найти хоть какую-то информацию о Мигране, — сказал Жан. — Но безуспешно. В те годы все было так запутано. Может быть, когда-нибудь я узнаю, что с ним случилось.
Он положил папку обратно и достал из сундука бутылку.
— Одну дед открыл и выпил с друзьями. Но осталась ещё одна, - произнес Жан, водрузив бутылку на стол.
Я взял в руки цилиндрическую бутылку, сужающуюся кверху. На этикетке сверху по-русски было написано «Кавказский коньяк», ниже — по-французски «FINE-CHAMPAGNE», справа в рамочке на русском — «Отборный», снизу «1902», а ещё ниже — «г. Эривань».
Так вон он какой! Легендарный «Финь–Шампань-Отборный». Это был шустовский коньяк и называли его «Фин-Шампань», так как ассоциировался с французским коньяком и хорошо продавался. На этикетке шрифтом помельче, как рекламный ход, печатали слово «отборный». Французы называли его «Отборни», с ударением на последний слог и без краткого «й» в конце. Шустов на всех этикетках своей продукции отмечал – «Кавказский коньяк». Высокая, с элегантной этикеткой, бутылка была в моих руках, излучая ауру времени. Именно этот коньяк поставлялся в начале 20 века к столу Его Императорского Величества и стал первым из армянских коньяков, удостоенных высшей награды – «Гран-При» Парижской выставки.
Долго смотрел я на напоенную влагой золотисто-янтарного цвета бутылку и ощущал вес и святость легенды. В ее золотистом сиянии я видел не только мастерство армянских виноделов, но и отблески тех событий, которые пережили два офицера: Кирилл Огнев и Мигран Терян. Я представлял себе их, молодых офицеров, и их братство, слышал грохот орудий, чувствовал горечь потерь и видел ужасы геноцида. Эта бутылка была немым свидетелем их пути: от фронтовых окопов до эмиграции, от верности отчизне и до вынужденного изгнания. Мне показалось, что если Жан откроет эту бутылку, то что-то безвозвратно уйдет, исчезнет и канет в лету.
— Не надо… не открывай, — тихо сказал я Жану. — Не хочу, чтобы она была открыта.
Повисла тишина, густая и давящая. Жан сел за стол, налил смирновской водки в наши рюмки. Мы чокнулись и выпили. Водка со своим горьковатым привкусом обожгла горло, но в тот момент она казалась особенно уместной.
Потом Жан взял бутылку коньяка, медленно встал, подошел молча к сундуку и аккуратно поставил бутылку обратно, словно укладывая в колыбель драгоценное дитя.
Легенда осталась нетронутой.
— Ты прав, — тихо сказал он.
Через два дня, по дороге в аэропорт, январский Париж с его промозглой сыростью казался уже не таким серым и унылым. Сквозь рваные облака пробивалось робкое зимнее солнце, лучи которого зажигали блики на сверкающих парижских витринах.