В армянской политике есть особый жанр — объяснять вчерашние громкие обещания сегодняшней «исторической необходимостью». Вчера звучало: «Арцах — это Армения, и точка!». Сегодня обществу предлагают привыкнуть к совершенно другой формуле: мол, всё было предопределено, бороться не имело смысла, Арцах якобы изначально был азербайджанским, а все, кто думал иначе, просто плохо читали географический атлас, международное право и, видимо, мысли Никола Пашиняна задним числом.
Секретарь парламентской фракции «Честь имею» Тигран Абрамян в своем посте ударил именно по этому слабому звену — по разрыву между прежней риторикой власти и нынешним оправданием ее провалов. Его вопрос прост, почти бытовой, но от этого только болезненнее: если всё было так очевидно, если Арцах «изначально был сдан», то почему сам Пашинян в 2019 году в Степанакерте говорил прямо противоположное?
Абрамян напоминает:
«Если Арцах изначально был сдан, был азербайджанским и в борьбе не было смысла — как сейчас утверждает властная пропагандистская машина — то почему тогда Никол в 2019 году на площади Возрождения в Степанакерте кричал: “Арцах — это Армения, и точка!”?»
Вопрос, конечно, не из тех, на которые удобно отвечать на пресс-конференции с заранее выбранным темпом, нужной интонацией и привычной манерой объяснять гражданам, что они опять всё неправильно поняли. Потому что фраза «Арцах — это Армения, и точка!» не была случайной оговоркой, сказанной в коридоре между двумя микрофонами. Это был политический символ. Публичный сигнал. Обещание. Лозунг, произнесенный не где-нибудь, а в Степанакерте, на площади Возрождения.
Сегодня эта фраза выглядит как политический чек без покрытия. Тогда власть собирала аплодисменты, сегодня пытается списать всё на «тяжелое наследие», «международные реалии» и прочие удобные упаковки для неудобных итогов.
Когда прошлое мешает новой версии власти
Главная проблема нынешней власти не только в поражении как таковом. Проблема в том, что поражение теперь пытаются представить едва ли не как проявление мудрости. И вот здесь начинается политический театр абсурда: вчерашние лозунги объявляются эмоциональностью, вчерашние обещания — недоразумением, вчерашние программы — бумажной формальностью.
Абрамян напоминает еще одну важную деталь:
«В конце концов, почему Никол в дни известных событий 2018 года, а также в ходе избирательных кампаний 2018 и 2021 годов говорил и фиксировал в предвыборной программе пункт о реализации права Арцаха на самоопределение?»
Это уже не просто вопрос о фразе на митинге. Это вопрос о политическом мандате. Если в предвыборных программах фигурировало право Арцаха на самоопределение, если этим языком власть разговаривала с обществом, если на этом строилось доверие части избирателей, то нынешняя попытка объяснить всё «неизбежностью» выглядит не как государственная мудрость, а как политическая бухгалтерия после пожара: что сгорело — то и не наше.
В политике, конечно, обстоятельства меняются. Меняются союзы, балансы сил, переговорные позиции. Но есть разница между корректировкой курса и разворотом на 180 градусов с одновременным требованием аплодировать водителю. Особенно если этот водитель еще вчера уверял пассажиров, что едет в противоположную сторону.
Пропаганда как стиральная машина для лозунгов
Абрамян использует жесткое выражение — «властная пропагандистская машина». И это не случайно. После трагических событий вокруг Арцаха общество столкнулось не только с последствиями военно-политического поражения, но и с попыткой перепрошить память.
Новая линия звучит примерно так: всё было безнадежно, ничего нельзя было сделать, прежние ожидания были иллюзией, а те, кто сегодня задает вопросы, просто мешают стране «идти вперед». Очень удобная формула. Она позволяет не отвечать за решения, не объяснять провалы, не обсуждать ошибки и не называть виновных.
Но есть нюанс. Политическая память — вещь упрямая. Она хранит не только официальные заявления, но и видеозаписи, программы, выступления, даты, интонации. Площадь Возрождения в Степанакерте не исчезает из истории только потому, что в Ереване поменялась объяснительная записка.
И здесь возникает неприятный для власти парадокс: главный оппонент Никола Пашиняна сегодня — это не только парламентская оппозиция, не только бывшие власти, не только критики в соцсетях. Его главный оппонент — сам Никол Пашинян образца 2018–2019 годов. Тот самый, который обещал одно, говорил другое, уверял в третьем, а теперь требует принять четвертое как единственно возможную истину.
Арцах как зеркало армянской государственности
Арцахский вопрос всегда был больше, чем территориальный спор. Для армянского общества он был вопросом безопасности, исторической памяти, достоинства, права народа на самоопределение. Поэтому попытка свести всё к сухому тезису «так сложилось» воспринимается многими не как прагматизм, а как циничное бегство от ответственности.
Можно спорить о дипломатии прежних лет. Можно спорить о переговорных форматах, о роли России, Запада, Турции, Азербайджана, Минской группы ОБСЕ, о балансе сил после 2020 года. Но невозможно отменить один факт: нынешняя власть пришла к власти и переизбиралась, используя один язык, а затем стала говорить на другом.
Именно на это указывает Абрамян. Его пост не столько о прошлом, сколько о механизме политического обмана. Сначала обществу продают надежду. Потом, когда надежда разбита, обществу объясняют, что оно само виновато — слишком многого хотело, слишком сильно верило, слишком плохо понимало «реалии».
Это уже не политика. Это сервис по обслуживанию поражения.
«Авантюризм, предательство, служение чужим интересам и ложь»
Финальная часть поста Абрамяна звучит максимально жестко:
«Авантюризм, предательство, служение чужим интересам и ложь — вот основные характеристики Никола. В случае его переизбрания эти качества навлекут новые испытания на голову нашего народа».
Это не дипломатическая формулировка. Это политическое обвинение, сказанное языком оппозиции, которая считает действующую власть источником новых угроз. С такими оценками можно соглашаться или спорить, но игнорировать их невозможно: слишком велика цена вопроса.
Пашинянская политическая модель действительно построена на постоянной смене объяснений. Если вчера решение подавалось как победа, завтра оно может оказаться вынужденной уступкой, послезавтра — мудрым компромиссом, а через неделю — ошибкой предыдущих властей. При такой гибкости позвоночник государственности рискует превратиться в пластилин.
Ирония в том, что власть, пришедшая под лозунгами прозрачности, ответственности и народного мандата, теперь требует от общества почти религиозной веры: не задавать лишних вопросов, не вспоминать старые обещания, не сопоставлять слова и результаты. Но гражданин — не зритель политического фокусника. Если из шляпы вместо кролика достают капитуляционные объяснения, публика имеет право спросить, куда делся кролик.
Почему этот спор важен именно сейчас
Вопрос, поднятый Абрамяном, не архивный. Это не спор историков о том, кто что сказал на площади несколько лет назад. Это разговор о будущем политического выбора Армении.
Если власть может без последствий отказаться от ключевых обещаний по Арцаху, завтра она с такой же легкостью объяснит любые новые уступки — по безопасности, границам, коммуникациям, Конституции, внешнеполитическому курсу. Всегда найдется удобное слово: «мир», «реальность», «суверенитет», «демаркация», «разблокировка». Слова красивые. Но вопрос в том, что за ними стоит.
Мир без безопасности — это пауза между кризисами. Суверенитет без армии и союзников — красивая табличка на двери, за которой нет замка. Демаркация под давлением — не дипломатия, а оформление последствий слабости. А «реализм», который начинается с отказа от собственных прежних обещаний, слишком часто заканчивается тем, что реальность начинают диктовать другие.
Главный вопрос: кто отвечает за слова?
Пост Тиграна Абрамяна ценен тем, что возвращает дискуссию к базовой политической гигиене. Политик должен отвечать за сказанное. Особенно если речь идет не о тарифах на парковку и не о цвете бордюров, а о судьбе Арцаха, безопасности Армении и жизни людей.
Когда Пашинян говорил «Арцах — это Армения, и точка!», это было услышано обществом как позиция. Когда в программах фигурировало право Арцаха на самоопределение, это воспринималось как обязательство. Когда теперь гражданам объясняют, что всё было иначе, возникает простой вопрос: где была правда — тогда или сейчас?
Если тогда — значит, сегодня власть от нее отказалась. Если сейчас — значит, тогда обществу сознательно говорили то, во что сами не верили. Оба варианта политически разрушительны.
Именно поэтому спор вокруг фразы «и точка» не закончился. Точка не получилась. Получилось многоточие, за которым стоят война, исход арцахских армян, утраченные позиции, сломанные судьбы и государство, которому теперь предлагают привыкнуть к поражению как к норме.
Но поражение не может быть национальной идеологией. А забывчивость власти не обязана становиться памятью народа.
Масис Араратян