Представляем вниманию читателей интервью с Ниной Гаспарян — человеком, чья профессиональная жизнь неразрывно связана со смыслами, заложенными в языке и культуре. Нина Карапетовна — кандидат филологических наук, лингвокультуролог, преподаватель писательского мастерства, литературный редактор, работающий с ведущими издательствами страны (МИФ, АСТ, Эксмо). Ее деятельность удивительно многогранна: она ведет авторский курс по литературному мастерству
«Культурный контекст», вместе с коллегой выпускает профессиональный подкаст для авторов «Право править», а также объединяет творческих людей в рамках писательского клуба «Ловцы слов». О книгах, мифах и личных открытиях она пишет в своем Telegram-канале «Три грани Нины | книги, мифы и любовь».
Поводом для нашей беседы стало знаковое событие: в сентябре 2026 года в издательстве «МИФ» (серия «Мифы. От и до») выходит ее книга «
АРМЯНСКИЕ МИФЫ. ОТ СВЯЩЕННОГО АРАРАТА И СТРЕЛЫ АЙКА ДО ВРАТ МГЕРА И КРЕСТА ГРИГОРИЯ ПРОСВЕТИТЕЛЯ». Это глубокое исследование представляет армянскую мифологию как «живую систему», где древние боги и герои продолжают существовать в культурном коде современного народа. Узнать тайны священной географии Армении и познакомиться с уникальным пантеоном можно будет совсем скоро, а сделать предзаказ книги, ставшей ожидаемой новинкой, можно на сайте издательства уже сегодня.
- Нина Карапетовна, Ваша работа «Армянские мифы» выходит в серии «Мифы. От и до». Как возникла идея этого проекта и насколько сложно было адаптировать глубокое научное исследование под научно-популярный формат для широкой аудитории?
- Идея выросла из ряда пересекающихся линий. Несколько лет я работала литературным редактором в серии «Мифы. От и до»: над книгами о древнееврейских мифах, о кельтских, о мифах Южной и Восточной Африки и многих других. Каждый раз я ждала, что дойдет очередь до армянских, чтобы напроситься редактором. Ждать пришлось долго, и в какой-то момент я поняла простую вещь: если такую книгу никто не пишет, ее нужно написать самой.
Здесь совпало личное и профессиональное. Моя кандидатская диссертация как раз о том, как константы «родина», «семья» и «труд» по-разному живут в русском и армянском языках и культурах, так что материал мифологии оказался прямым продолжением давнего интереса. Присутствовал и личный мотив: мне давно хотелось внести весомый вклад в нашу культуру, почувствовать себя ее достойной представительницей. Был и практический расчет: такая книга, на мой взгляд, поможет армянам, живущим в России, сохранять связь с родиной, а россиянам даст понятный и доступный способ узнать нашу культуру ближе. Армяне давно часть этой страны, мы росли и развивались рядом, и такие издания, мне кажется, укрепляют культурный диалог между народами.
Профессиональный аргумент был не менее весомым. Армянская мифология изучена, но в основном специалистами для специалистов: работы Армена Петросяна, Джеймса Рассела, тексты Хоренаци и Агатангелоса живут в узком кругу, а массовый читатель знает в лучшем случае Арарат и легенду про Ноев ковчег. Серия «Мифы. От и до» предложила формат, в котором можно закрыть этот разрыв без потери точности.
Главная сложность заключалась в том, чтобы сохранить аргументацию при снятии академического аппарата. Показывая, что армянский громовержец Ваагн, ведийский Индра и скандинавский Тор восходят к одному праиндоевропейскому архетипу, я должна была удержать эту разницу без сносочного балласта: иначе читатель решит, что армянская мифология выглядит коллажем заимствований у соседей, и вся логика книги разрушится.
- В своей книге Вы рассматриваете армянскую мифологию как «живую систему». В чем именно проявляется её жизнеспособность сегодня, и как дохристианские образы (например, Айк, Арамазд или Ваагн) трансформировались в христианскую эпоху?
- Христианизация 301 года стала для мифологической традиции сменой языка. Функции богов перераспределились между новыми фигурами культа: культ Анаит, богини-матери, воды и плодородия, институционально прекратился, но архетип Великой Матери перешел в почитание Богородицы почти без потерь смысла. Мотив борьбы героя со змеем-хаосом, воплощенный в Ваагне-вишапоборце, узнается в житиях святых-змееборцев уже в христианскую эпоху. Айк как этнарх и родоначальник сохранил символическую роль независимо от смены религии, потому что эта роль укоренена в генеалогии народа.
Живучесть системы держится на том, что граница между мифом и историей в армянской традиции всегда была проницаемой. Мифологические герои становились предками, предки становились основанием династий, а само историческое время воспринималось как продолжение мифического. Миф и сегодня работает как структура мышления: он присутствует в литературе, в искусстве, в том, как народ объясняет себе категории своего и чужого, порядка и хаоса.
- В содержании книги выделено шесть глав: от истоков до современного восприятия мифа. Какая из этих тем была для вас как для исследователя самой сложной или, наоборот, самой захватывающей?
- Сложнее всего дались истоки, глава об архаичном фундаменте до сложения классического пантеона. Материал там гипотетический по определению: свидетельств мало, а соблазн выдать реконструкцию за факт велик. Пришлось развести три уровня связей: функциональную преемственность богов, лингвистические контакты через иранскую среду, иконографическую традицию от урартских храмов, и на каждом шагу оговаривать степень достоверности вместо того, чтобы подавать реконструкцию как установленный факт.
Самой захватывающей оказалась глава об этногенезе. А. Петросян показывает, что триада героев-этнархов, Айк, Арам, Ара, зеркалит триаду богов Арамазд, Ваагн, Михр: суверенитет, воинская сила, плодородие. Айк воплощает суверенную, генеалогическую сторону прародителя, Арам, эпический воин, раздвигающий границы страны, а Ара Прекрасный закрывает функцию плодородия через миф о смерти и предполагаемом воскресении. Наблюдать, как боги «спускаются» в героев, не теряя структуры, было для меня одним из самых убедительных подтверждений того, что теория Дюмезиля работает на армянском материале не абстрактно, а на конкретных текстах Хоренаци. Но больше всего меня, конечно, увлек разбор «Песни о рождении Ваагна», текст которой я выучила еще в школе. И было невероятно интересно посмотреть на песнь с другой стороны и погрузиться в смыслы, которые были недоступны детскому сознанию. Ведь короткий гимн строит целую космогонию через цепочку превращений (тростник, дым, огонь, младенец), в которой влажная стихия переходит в пламенную одним движением. Поэтика гимна отождествляет героя со стихией напрямую, минуя сравнение: Ваагн выступает воплощением огня самого по себе. И разбор этого короткого текста стал для меня одним из самых точных примеров того, как работает архаическое мифологическое мышление.
- В аннотации к книге говорится о путешествии по «мифологической карте Армении». Какую роль в формировании армянской идентичности играют сакральные географические объекты, такие как Арарат или Севан?
- Ландшафт в армянской традиции сам создаёт миф: конкретная гора или озеро становится точкой, где сходятся память рода, история государства и религиозный сюжет. Арарат после 1915 года стал одновременно символом утраты и символом надежды и занял центральное место на государственном гербе именно в этом двойном качестве. Гора видима, но недостижима, и это удерживает идентичность крепче, чем гора, на которую можно взойти в любой момент.
Севан работает по той же логике, но через другой сюжет. Его прежнее имя, Гегамское море, восходит к потомку Айка, обосновавшемуся на его берегу, а сама местность вокруг Гегамского хребта плотно связана с культом вишапов, водных драконов: там сосредоточено наибольшее число каменных стел-вишапакаров во всей Армении. Озеро оказывается ареной центрального армянского противостояния между иссушающей демонической силой и живой водой, которую герой-громовержец отбивает у хаоса. Такие объекты действуют как инструмент идентичности сильнее любого текста именно потому, что миф в них буквально прописан в ландшафт.
- Вы говорили, что перед написанием книги изучили труды многих ученых. Чей вклад в сохранение армянского наследия вы считаете наиболее фундаментальным?
- Если говорить о фундаменте, без Мовсеса Хоренаци книги просто не существовало бы в ее нынешнем виде. В V веке он свел разрозненную устную традицию, родовые предания, песни, придворные хроники, в единый письменный корпус, на который потом полтора тысячелетия опирались все исследователи, включая меня. Он же зафиксировал генеалогию Айказуни, связавшую мифических предков с историческими царями. Без этой записи большая часть архаичного пласта осталась бы недокументированной гипотезой.
Из современных учёных для меня ключевая фигура: Армен Петросян. Его работы дают инструмент, без которого трудно отличить прямое заимствование от параллельного архетипического развития, а это методологический вопрос для всей книги. Конкретный пример из моей рукописи: культ Тух Манука, «тёмного отрока», покровителя горных святилищ. В самом имени и в топографии его культовых мест мог сохраниться отголосок древнего теонима Ваагна: громовержец продолжил существовать в трансформированном виде уже внутри христианизированного религиозного пространства. Такой тип анализа переводит миф из области красивых предположений в область проверяемой реконструкции, и именно на этом принципе построена значительная часть книги.
- Тема вашей кандидатской диссертации была посвящена лингвокультурным константам «Семья», «Родина» и «Труд» (на материале русского и армянского языков). Как работа над этими концептами помогла вам в осмыслении мифологических сюжетов?
- Диссертация научила меня читать пословицу как микротекст, где свернута целая система ценностей, и этот навык напрямую перешел в работу с мифом. Задача в обоих случаях одна: за конкретным языковым или сюжетным материалом разглядеть, как народное сознание расставляет категории своего и чужого, порядка и хаоса, допустимого и запретного. Работа с константой «Родина» на материале русских и армянских паремий приучила меня проверять любое интуитивное сходство фактическим материалом вместо того, чтобы принимать его на веру.
Тот же метод я применяю к мифологическим образам. Когда в книге я развожу Астхик и восточные образы Афродиты и Иштар, с которыми ее сближали еще античные авторы, я использую именно контрастивный ход из диссертации: общая функция богини любви и красоты объясняет структурное сходство, но конкретное наполнение образа, близость к тихой, умиротворяющей стихии воды и небесного света и менее агрессивное и менее эротизированное проявление формируется местной, армянской практикой. Структурное сходство не означает содержательного тождества, и именно этой проверке меня и научила работа над диссертацией.
- В диссертации Вы много внимания уделяете анализу пословиц и поговорок как «хранилищ» данных о системе ценностей народа. Можете ли вы привести пример паремии, которая максимально точно отражает специфику армянского менталитета?
- Если позволите, я назову две. Есть в армянской традиции пословица о другой стороне преданности родине: «Որ ազգի հետ ապրես, նրա սովորույթները ընդունիր», в переводе «с каким народом живёшь, того обычаев и держись». На первый взгляд она о простой вежливости к чужому укладу, но за ней стоит опыт народа, который много веков жил рассеянным по чужим землям из-за насильственных переселений. И самое важное, на мой взгляд, заключается в том, что уважение к обычаям приютившей страны в этой традиции никогда не означало отказа от собственных: армяне на чужбине обогащали хозяйство, ремесла и культуру тех земель, где оказывались, и одновременно сохраняли и передавали свои язык, веру и память следующим поколениям. Для меня это, пожалуй, самая точная формула того, как народ способен быть частью новой родины, не переставая быть собой.
Отдельно назову еще поговорку, известную по роману Мурацана «Геворг Марзпетуни»: «մեկ ձեռքով ծափ չի հնչում, մի ծաղկով գարուն չի գա» — «одной рукой не похлопаешь, одним цветком весна не придет». Буквально она о том, что для аплодисмента нужны две ладони, а для весны одного цветка недостаточно. Но для меня содержание этой поговорки шире бытового значения: в единстве народа сила, и именно эта мысль пронизывает всю нашу историю и не раз помогала выстоять на протяжении веков.
- Как опыт работы редактором в ведущих издательствах (МИФ, АСТ, Эксмо) помогает вам в собственной писательской практике? Сложно ли «выключать» в себе редактора, когда вы пишете свой текст?
- Редакторский опыт дает моментальное узнавание конструкции, которая работает против текста, еще до того, как понимаешь почему. Симметричный абзац, канцелярская связка, метафора, поставленная не там, редактор видит это на автомате.
Выключить это в себе сложно, да и не всегда нужно. Проблема возникает тогда, когда редактор включается слишком рано, до того, как черновик получил право быть неловким. Я решаю это разведением этапов: сначала пишу без остановки, разрешая себе кривые фразы и несвязный текст, оставляя пометки вроде «сюда подобрать более подходящее по смыслу слово», чтобы не прерывать процесс. Редактора я впускаю только на втором этапе, когда черновик дописан и начинается саморедактура. Тот же принцип я передаю студентам на писательских курсах: создание текста и его критика требуют разных состояний, а смешение этих состояний на одном «заходе» обычно стоит автору мотивации и оставляет черновик недописанным.
- Ваш авторский курс по литературному мастерству называется «Культурный контекст». Насколько важно современному автору художественной прозы разбираться в семиотике и архетипах, о которых вы пишете?
- Архетипы работают в тексте независимо от того, знает о них автор или нет, и в этом их функция. Мономиф Кэмпбелла, путь героя через зов, испытание и возвращение с даром, воспроизводится в сюжетах вне зависимости от жанра или эпохи. Автор, который не видит эту структуру, рискует либо бессознательно скопировать чужой архетипический ход, либо разрушить его на середине, не понимая, почему читатель вдруг потерял интерес.
Знание семиотики дает понимание функции конкретного мотива. Например, мотив умирающего и воскресающего героя несет функциональную нагрузку, связанную с циклом природы и с идеей возрождения. Автор, который видит эту функцию, может ее усилить, вывернуть или сознательно обмануть ожидание читателя, вместо того чтобы повторить чужой узор наугад. Причем читатель может не знать всего этого, он считывает архетипы и символы на уровне бессознательного, поэтому ощущает сопричастность и, соответственно, привязанность к миру книги. На этом принципе построен мой курс: он учит распознавать, какую работу конкретный архетип, символ, язык выполняет в конкретном тексте.
- Вы родились в России, росли в Абхазии и там же окончили армянскую школу, высшее образование получали в России и защищали диссертацию по русскому языку в Балтийском федеральном университете имени И. Канта. Как это сочетание культур обогащает ваш взгляд на филологическую науку?
- Оно дает доступ к материалу без посредника. Когда я, например, анализирую армянское ընտանիք — «семья», я работаю с языком и культурой напрямую, без перевода и без чужого комментария, и это позволяет ловить оттенки, которые ускользают от исследователя, подошедшего к материалу только через словарь. Именно так в диссертации родилась версия этимологии этого слова, поскольку готового объяснения в этимологическом словаре для этой лексемы просто не было.
При этом русская филологическая школа дала метод: структурно-семантический анализ, контрастивную рамку, привычку проверять любое интуитивное сходство фактическим материалом вместо того, чтобы выдавать его за готовый вывод. Ни одна из двух традиций сама по себе не дала бы такого результата.
- Расскажите подробнее о себе, о своих корнях. Как детство в Абхазии отражается на вашей деятельности в России?
- Я родилась в России, но росла в Абхазии: семья моей мамы жила там ещё с середины XX века. Мое детство пришлось на несколько катастрофических для страны и региона событий, и, наверное, поэтому идея дружбы народов стала для меня основополагающей: я увидела, к чему приводит отсутствие единства, и мне это не понравилось. Возможно, еще и поэтому, для поступления я выбрала Российский университет дружбы народов. В Армении я была только в младенчестве, а затем на много лет поездки туда стали невозможны. Но я росла среди армянской общины Абхазии и окончила армянскую школу, так что острого разрыва с Арменией не чувствовала: писала заметки в республиканскую армянскую газету «Амшен», выступала на концертах с армянскими песнями и танцами, участвовала в олимпиадах по армянскому языку. Эта среда казалась мне привычной, своей, и я думала, что везде так.
Разница проявилась, когда я поступила в университет и уехала в Россию. Люди вокруг вдруг перестали понимать, что значит для меня звук дудука и почему я плачу, услышав его, почему я так упорно спорю, когда слышу искажение исторических фактов о моём народе. Мне захотелось объяснить, почему это важно. Первую курсовую я написала о методике преподавания в армянской школе и специально напросилась на практику в армянскую школу в Адлере. Почти всё, что было связано с армянской культурой и языком, в дальнейшем давалось похожим образом: всегда требовало немного больше усилий. Иногда отношение ко мне было настороженным, потому что людям до меня попадались не лучшие представители нашего народа, и этот образ приходилось выправлять с нуля.
Именно тогда, кажется, во мне сложилась задача, которую я в тот момент ещё не осознавала, но которая по сути и стала миссией: показать нашу культуру такой, какой я знаю её изнутри, через язык, историю, повседневный уклад. При этом ведущей линией моей жизни оставались русский язык и русская культура: учёба, работа, наука были связаны прежде всего с ними. Армянская тема шла рядом, как вторая, неотступная линия, и в этом было продолжение линии, о которой я говорила чуть ранее: вносить вклад в культуру страны, где живёшь, и одновременно сохранять и передавать собственную. Научные работы и статьи я писала о русском и армянском языках. Кандидатская диссертация стала первым большим результатом этой линии, и досталась она тоже нелегко. После защиты какое-то время я не понимала, куда двигаться дальше: аудитория научной работы слишком узкая для того, что я хотела сказать. Идея книги о мифах выросла именно из этой паузы, она дала мне способ говорить с читателем, у которого нет доступа ни к архиву, ни к диссертации, только интерес.
- Планируется ли организация презентации Вашей книги в армянских общинах? Если в какой-либо из общин возникнут вопросы и предложения в связи с этим, куда им обращаться?
- Да, конечно! Я открыта к таким встречам и буду только рада интересу к книге и моей деятельности. Могу предложить даже форматы: статьи и интересные факты для публикаций, авторские лекции об армянской мифологии для широкой аудитории, встречи для детей и подростков с акцентом на конкретных мифах и героях, разговор о работе над книгой для тех, кому интересен сам процесс. И многое другое, в зависимости от площадки и аудитории конкретной общины или культурного центра. Со мной можно связаться напрямую по электронной почте nk.gasparian@mail.ru или в Телеграм t.me/nina_gasparian
— Нина Карапетовна, благодарю вас за эту глубокую и вдохновляющую беседу. Ваш подход к изучению мифологии не просто как к набору древних сюжетов, а как к фундаменту национальной идентичности, позволяет по-новому взглянуть на историю и современность. Уверены, что выход книги «Армянские мифы» станет важным вкладом в сохранение культурного наследия и поможет многим читателям найти свои «точки опоры» в этом удивительном мире символов. Желаем вашей книге больших тиражей, а вашим образовательным и творческим проектам — процветания.
Тигран Тавадьян, ИЦ «Еркрамас»