16 октября у нас отмечался День армянской прессы. Ну, отмечался — это, наверное, слишком громко сказано: мало кто даже вспомнил об этом событии. Однако повод для разговора он все же дал.
ТО, ЧТО ПРЕССУ И ЖУРНАЛИСТОВ ВЛАСТЬ И ВООБЩЕ ПОЛИТИКИ НИКОГДА И НИГДЕ ОСОБО НЕ ЛЮБИЛИ, НИ ДЛЯ КОГО НЕ ЯВЛЯЕТСЯ СЕКРЕТОМ. Впрочем, почему только они? У Тургенева есть стихотворение в прозе, называется «Корреспондент». О том, как сидят за столом два приятеля, пьют чай и вдруг слышат, как на улице кого-то бьют.
«- Слушай, кто бы он ни был, нельзя допустить бесстыдную расправу. Пойдем заступимся за него».
Далее перечисляются предполагаемые профессии несчастного: кассир, железнодорожник, военный поставщик… Пусть даже преступник, убийца, вор. Все равно пойдем, отнимем у толпы.
«- Нет… Это бьют корреспондента.
Корреспондента? Ну, знаешь ли. Допьем сперва стакан чаю».
Но особо недолюбливают прессу и журналистов именно власть и политики. «Вторая древнейшая профессия» — обзывают прессу они. Скажут гадость про «вторую древнейшую» и довольны: ах, как мы уели этого писаку!
Хотят оскорбить и уверены, что удалось, уверены, что оскорбили. От обвинений хотят отделаться бранью. Это, мол, «вторая древнейшая» написала, что я вор, обманщик… А какая разница? Если ты вор и обманщик, то разве важно, кто это написал?
В Библии, в египетских папирусах и китайских свитках говорится о вороватых чиновниках, полководцах-изменниках, о судьях, выносящих приговор в пользу богатого и сильного, о растленных жрецах… Любой из них мог бы претендовать на титул «вторая древнейшая». Вот они пусть и спорят между собой: кто из них вторая древнейшая, а кто первая. Главные беды — война, нищета, несправедливость — от них, а не от журналистов. Журналисты, при всех недостатках своей профессии, не попадут даже в первую десятку. Да и не было никаких журналистов до изобретения печатного станка.
Замечательный писатель и философ Михаил Веллер изобрел в свое время слово «веритофобия». Что это такое? Многие знают фразу Плиния in vino veritas, то есть «истина в вине». А fobia — «страх» — это уже не латынь, а древнегреческий. Слова veritofobia нет ни в одном словаре. Веллер назвал этим словом явление «страх правды». Страх осознать правду, бегство от правды, ужас признаться себе в том, что происходит на самом деле.
ИМЕННО ИЗ-ЗА «СТРАХА ПРАВДЫ» МНОГИЕ И ВО ВЛАСТИ, И В ОППОЗИЦИИ НЕ ЛЮБЯТ ПРЕССУ И ПРИПИСЫВАЮТ ЕЙ ВСЕ СМЕРТНЫЕ ГРЕХИ. Вплоть до подстрекательства к войне. С одной стороны, лестно, конечно, но к штыку приравнивают перо. И даже к баллистическим сверхзвуковым ракетам. Но, с другой стороны, стрелять люди начали значительно раньше, чем писать, — вот какая штука. Газет не было, а люди воевали. Никто не может доказать, что с появлением прессы выросло число войн. Но найти виноватого хочется не в царе, а в поэте. Так удобнее.
Или вот журналистов часто обвиняют в преднамеренной дискредитации политических деятелей и должностных лиц. Но журналисты ведь не американские полицейские, которые обязаны предупреждать: «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас». Журналисты никого не пачкают, да и не нужно это вовсе. Люди пачкаются сами. Пресса только включает свет. А многие страшно не любят света и очень сердятся на лампочку.
«Это все продажная пресса», — говорят они. Эти личности свято убеждены, что все те, кого не купили они, куплены другими. Но пресса не вся продажна. Читатели прекрасно отличают продажную статью. Так же легко, как люди определяют проститутку, — по манере, боевой раскраске. Давайте сравним процент продажных должностных лиц, депутатов, политиков и продажных журналистов. И если журналистский процент окажется больше… Но ведь не окажется.
Считать прессу сплошной клоакой, конечно, удобнее. Какой комфорт для продажных журналистов! Они очень рады, когда слышат, что вся пресса продажна. Для них, действительно продажных, это — отпущение грехов. Раз все такие, значит, я прав.
Постоянны разговоры о зависимости прессы. О том, какая газета кому принадлежит, с чьего голоса поет, чьи интересы отстаивает… Люди не понимают, что таким образом обсуждают не прессу, а пропаганду. Пресса не может быть зависимой. Она только до тех пор и пресса, пока независима. Став зависимой, она превращается в пропаганду.
ПРЕССА ИНФОРМИРУЕТ — ДАЕТ ЧЕЛОВЕКУ ДУМАТЬ, ОЦЕНИВАТЬ, ПРИНИМАТЬ СОЗНАТЕЛЬНЫЕ РЕШЕНИЯ. Если народ не думает, то он кто? А он — никто. Точнее: не кто, а что. Народ — неодушевленное. Пропаганда «промывает мозги», вводит в заблуждение, но при этом, конечно, обещает светлое будущее и клянется всем святым. Иногда кажется, что они — и заказчики, и изготовители этого тотального вранья — сами в какой-то момент начинают в него верить. Что и понятно: когда долго занимаешься изготовлением ядовитых газов, сам в конце концов надышишься ими до отвала.
Пропаганда умна, поэтому всегда старается притвориться прессой. Так всякая… хочет выглядеть порядочной девушкой. Получается не очень, но они стараются.
Да, иногда журналисты переходят границы корректности, используют недопустимую лексику, за что подвергаются наказаниям. Но в этом виноваты они сами. Мастерство журналиста состоит в том, чтобы выразить свои мысли — сколь угодно острокритические и даже прямо обидные для предмета заметки, — оставаясь при этом в рамках корректности и элегантности. Тогда как использование площадных эпитетов для характеристики героев заметок этим требованиям явно противоречит.
Журналисты должны понять: важно, что думает читатель, а не тот, о ком они пишут. Важно, что чувствует зритель, а не актер. Если актриса на сцене рыдает и заламывает руки, а зритель холоден, значит, она плохая актриса. Если она сдержанна, а зрители плачут, значит, хорошая. В идеале статья должна быть написана изящно, иронично, легко, а читатель должен сжимать кулаки и ругаться матом. Важнее вызвать протест читателей, чем высказать свой протест.
Есть заметки, где автор кипит (даже с некоторым гражданственным подвыванием), а читатель остается холоден. И есть заметки, где автор внешне холоден, а читатель кипит. И для газеты, и для автора, и для прокуратуры второй вариант предпочтительнее. А неспособность писать заметки по второму варианту, скорее всего, свидетельствует о том, что автор ошибся с выбором профессии и его постоянно будут сопровождать неприятности. Откровенная грубость — это самый простой способ выражения своих мыслей, но при этом сопряженный с последующими сложностями.
Для журналиста не должно быть «неприятных» тем. Да, о многом очень неприятно думать и совсем не хочется писать. Врачи рассказывают, что один из самых горьких моментов их профессии — это когда приходится сообщать больному тяжелый диагноз. При советской власти врачам было даже запрещено говорить правду онкологическим больным. Но страшный диагноз — иногда единственный способ мобилизовать внутренние силы организма.
Врач не имеет права выбирать: насморк лечить буду, а дизентерию нет — это противно, это воняет. Врач не имеет права отказать сифилитику: мол, не буду лечить развратника. Врач не имеет права отказать чумному или холерному, хотя опасность заразиться и умереть очень велика. Так и журналист…
Гагик Мкртчян, «Голос Армении»
