С самого начала «бархатной революции» ставка на детей и подростков в политической мобилизации была сделана с почти демонстративной откровенностью.
АРМЕНИЯ ЕЩЕ ПОМНИТ КАДРЫ 2018 ГОДА: МУЖЧИНЫ В КЕПКАХ С НАДПИСЬЮ «ДУХОВ» заходят в школы, выводят детей с уроков, вовлекают школьников в уличные акции, перекрытия и строительство баррикад. Тогда всё это подавалось как «народное пробуждение», «новая гражданская культура», «революция любви и солидарности». Но революции заканчиваются. А привычка использовать детей в политическом процессе остается.
И сегодня, в 2026 году, мы фактически наблюдаем институционализацию этой практики: школьники с флагами, организованные «встречи», выведенные с уроков дети. Только теперь это уже не улица против власти. Теперь это сама власть.
От «революционной романтики» – к административной мобилизации
После прихода к власти новая политическая элита так и не отказалась от уличной логики управления обществом. Просто изменился механизм. Если раньше детей выводили на площадь активисты революции, то теперь школьников организованно привозят на встречи власти административные структуры. Разница лишь в том, что протестная романтика сменилась государственным ресурсом.
И именно это делает ситуацию намного опаснее. Потому что государство обязано защищать школу от политики, а не использовать школу как продолжение агитационного пространства. Но армянская власть, судя по всему, этой границы больше не чувствует.
Политика на фоне детей
Особенно показательным стало отношение власти к детям, находящимся в наиболее уязвимом положении. После 2018 года представители новой власти не раз устраивали публичные визиты в учреждения для детей с инвалидностью и детей, оставшихся без попечения родителей. Фотографии, селфи, эмоциональные публикации – всё это активно распространялось в социальных сетях как часть новой политической эстетики.
Создавалось ощущение, что сиротство, инвалидность и тяжелая жизненная ситуация детей превращаются в элемент публичного политического образа власти.
И самое тревожное – никто внутри самой системы не попытался остановить этот процесс. Ни один министр, и прежде всего Нарек Мкртчян, в то время руководивший МТСВ, а ныне посол Армении в США, тогда публично не заговорил о защите персональных данных детей, о недопустимости политического пиара на фоне сирот, о праве несовершеннолетних на приватность, о профессиональной этике чиновников. Молчали все.
Так же, как молчали и в мае 2026 года.
«Чего это с уроков сбежали?»
Во время агитационных поездок по марзам премьер, приветствуя детей в толпе, весело спрашивал: «Чего это с уроков сбежали?».
И тут же раздавал школьникам пластиковые значки с изображением укороченной карты Армении и выпечку. В этой короткой сцене – вся логика происходящего. Взрослые прекрасно понимали, почему дети оказались там. Понимали учителя. Понимали директора. Понимали областные администрации. Понимали сопровождавшие премьера министры и депутаты. Но никто не вмешался в происходящее. Ни министр образования, науки, культуры и спорта Жанна Андреасян, ни министр труда и социальных вопросов Арсен Торосян прежде не позволяли себе публично предупреждать руководство страны о недопустимости вовлечения детей в политическую массовку.
Еще пару дней назад никто не потребовал наказать организаторов, объяснить срыв учебного процесса, привлечь к ответственности администрации школ, проверить использование административного ресурса. Но стоило СМИ и оппозиции поднять тему нарушений предвыборной агитации, как система внезапно «проснулась». Сразу зазвучали официальные заявления. Омбудсмен Анаит Манасян заговорила о правах ребенка. Министерство образования – о необходимости проверки. Чиновники напомнили о недопустимости прогулов уроков.
И вся эта внезапная забота выглядела бы убедительно, если бы система не молчала ровно до того момента, пока скандал не стал публичным.
Именно это сегодня вызывает главный вопрос. Почему права ребенка вспоминают только после общественного резонанса? Почему государственная машина начинает говорить о законе лишь тогда, когда появляются камеры, публикации и политические обвинения? Ответ, к сожалению, очевиден. Потому что проблема давно уже не в отдельных нарушениях. Проблема кроется в политике властей.
Школа как пространство подчинения
Армянская школа постепенно втягивается в опасную модель административной лояльности. Когда директор зависит от власти, учитель зависит от директора, а ребенок зависит от школы. И в этой системе «добровольное участие» становится фикцией. Ребенок не способен отказаться. Учитель боится отказаться. Школа не может отказаться.
Так государство начинает воспроизводить модель политического подчинения буквально с детского возраста.
И это уже не вопрос отдельно взятой агиткампании. Это вопрос того, какое поколение формируется в стране. Потому что дети запоминают не политические лозунги. Они запоминают другое: то, что власть можно обслуживать, что школа обязана демонстрировать лояльность, что участие организуется сверху, и что политика – это не выбор, а присутствие по указанию. Но таким образом воспитывается не гражданин, а статист.
Самая опасная потеря
Любое государство может пережить политический кризис, смену власти, даже тяжелые общественные конфликты. Но государство начинает разрушаться по-настоящему тогда, когда теряет моральные границы в отношении детей. Потому что школа – это первый институт, который обязан оставаться вне политической эксплуатации. Если и школа становится частью агитационной машины, это означает, что система больше не различает, где заканчивается государство и начинается политическая технология.
А это уже кризис не образования. Это кризис самой модели власти, которая напрашивается на искоренение.
Марта Ахназарян, "Голос Армении"